December 8th, 2012

syrano

Макаревич: Мы живем в зависшем времени, когда все драмы без развязок...

С начала 80-х не пропускаю ни одного текста с цитированием Андрея Макаревича.
Не часто, но случаются интервью, к которым всегда поначалу отношусь с опаской. Просто на личном опыте, опыте журналистском, знаю, насколько это тяжело - спрашивать о чем-то поэта и музыканта Макаревича, и надеяться, что в итоге получится связный, полезный читателю и хоть сколь-нибудь пространный текст...
Когда-нибудь эту страничку из автобиографии я запишу на листе.
А тут удача! Не просто интервью с Макаревичем, а интервью Димы Быкова!
Выписал себе те фрагменты, на которые очень откликается у меня всё, а полностью можно прочесть у kozatchenko в Д. Быков, В. Жарова :: «Собеседник» № 45 :: 7 декабря 2012 г.

– Можно узнать наконец, что такое джаз? Под это слово подверстывается практически любая музыка...
– Джаз и есть практически любая музыка, в которой есть свинг.
– То есть драйв?
– То есть особого рода ритмическая раскачка. Джаз – свободная, импровизационная музыка для умных, всегда особенно значимая в исторических или стилистических паузах. Джаз сразу занимает опустевшее место. В конце семидесятых кончился рок-н-ролл – не спорьте, кончился, дальше пошли повторы – и начался джазовый ренессанс, который не прекратился до сих пор. Джаз никогда не будет «для всех» – но число людей, ходящих в джазовые клубы, растет неуклонно, и мы чувствуем, что это наша публика.
(...)
– Иногда кажется, что семидесятые были лучше по сравнению с нынешними временами.
– Они были не лучше, а... В нынешних временах невероятно отчетливо ощущение конца, предвкушение большой катастрофы, и это не только в музыке и не только в России. Я хожу на выставки – мне это и профессионально нужно, поскольку я все-таки связан с живописью по первой профессии. И везде – в литературе, в картинах, в перфомансах, в кино, слухах – такое острое и сильное предощущение гибели, такой лейтмотив смерти, какого в семидесятые, при всей их сонности и реакционности, все-таки не было.
– Чем вы это объясняете?
Общей странностью ситуации, когда кризисы перестали разрешаться. Они зависают. В начале прошлого века тоже было чувство, что назревает большая война, все приличия забыты, надо напомнить о каких-то простых и определяющих вещах, и человечество о них вспоминает, когда упирается в серьезный кризис. Сегодня для такого кризиса есть масса тормозов, масса способов предотвратить большую войну и остановить финансовую катастрофу, и в результате все это копится, нависает, пухнет и никогда не заканчивается ничем. Вместо большой войны идет множество мелких, и тоже они ничем не кончаются; ни одна революционная ситуация не приводит к революции, а только разъедает изнутри всех и каждого. Мы в каком-то зависшем времени живем, и думаю, это надолго.
– Ну вот одна такая война, локальная, только что активизировалась в Израиле, она вообще там длится вечно, – у вас есть какое-то личное отношение к происходящему?
– Как не быть, хотя бы потому, что там очень много уехавших – друзей, женщин, музыкантов. Конечно, я с тревогой за этим слежу – утешаюсь только тем, что все это уже отнюдь не в первый раз. Там война стала бытом, и вдобавок они научились очень хорошо эти ракеты ловить. Есть чувство, что в этот раз остановятся. И все равно есть постоянное ощущение угрозы – без облегчения, потому что сейчас все драмы без развязок.
(...)
– На одном джазовом концерте знаток сказал знатоку: «а Макар-то, оказывается, хорошо играет на гитаре!» Мы сами слышали.
– Ну, у меня насчет моей виртуозности никаких иллюзий. Самоучитель, по-моему, ничего не дает, и учился я, как почти все музыканты моего поколения, сначала у старших товарищей, а потом посредством видеомагнитофона. Ставишь запись, пускаешь в два раза медленнее и снимаешь на слух ноты. Гитарный профессионализм определяется очень просто: это когда пальцы не мешают тебе выразить, что ты чувствуешь. Мне они периодически мешают. Я могу отыграть концерт и даже чувствовать себя довольным, а потом посмотреть на Джона Маклафлина, который вроде берет те же самые аккорды, – и сказать себе: м-да...
– На свете вообще много осталось вещей, по поводу которых вы можете сказать себе «м-да»? Вам нужно, например, слушать чужую музыку и на кого-то оглядываться?
Мне нужно слушать БГ, потому что я его люблю и мне интересно, что он делает. Из более молодых я с неизменным интересом – и с чувством подзарядки – слушаю «Ундервуд». По-моему, сейчас они лучшие.
(...)
– Рок-н-ролльные стихи – особый жанр или можно сделать рок из чего угодно?
– Не думаю, что особый. Кормильцев – особый жанр или просто прекрасные стихи? Они и на бумаге выглядят не хуже, чем с музыкой.
– А почему вы совсем перестали писать сольные, бардовские вещи под гитару? «Варьете» до сих пор все поют...
– С ними странно вышло. В какой-то момент, десять лет назад или около, все это вдруг устарело, включая и мои упражнения в жанре. Классика осталась, а больше так писать нельзя. Не знаю, почему – вероятно, потому, что музыкально это теперь сложнее, бард перестал быть небритым человеком с плохо настроенной гитарой, теперь почти все талантливые авторы собирают себе команду или по крайней мере записываются с профессиональными музыкантами. Время простых песенок под простую гитару кончилось, и я давно не пишу их. Если не считать коротких реплик на злобу дня, которые и не песни, собственно, а зарисовки, иногда ядовитые, иногда юмористические.
(...)
– Но на атмосферу влияет власть, разве нет? Разве не она создает климат подозрительности, поиска врага?
– А власть думает, что она, наоборот, откликается на запрос масс, нуждающихся во всякого рода сильных руках. Это взаимный процесс, нельзя сваливать его на кого-то одного. Если один человек поставит себе цель жить так, чтобы вокруг него легче было дышать, – он это сделает, никто ему не помешает. А дальше – просто цепная реакция, так что от вашего личного выражения лица по утрам зависит довольно многое.