Category: театр

Category was added automatically. Read all entries about "театр".

syrano

Но надо жить и надо сметь

шакуровВот этот автограф уже движется в мою сторону - ко мне, к тому Николаю, которому Сергей Каюмович Шакуров подписал этот старинный снимок.
На снимке он в роли Сирано де Бержерака.
Спектакль московского театра имени Станиславского по героической комедии Эдмона Ростана "Сирано де Бержерак" я впервые увидел в мае 1981 года.
И не успокоился, пока не посмотрел его еще шесть раз. Внимательно следя за афишей и всяческими путями попадая на спектакль.
Мне удалось привести на спектакль своего отца, когда он был в командировке в Москве.
Я увлек большую часть своей студенческой группы на этот спектакль, жарко рекламируя его, утверждая, что на этом спектакле. в принципе, можно и завершить знакомство с театральным искусством города-героя Москвы.
Это, вообще-то, не моя идея. Я ее добросовестно и основательно стащил - как многое из интеллектуальных находок - у своего друга студенческих времен и даже соавтора в написании небольшого драматического произведения, Сергея Ф.
Именно Сергей, великолепно разбиравшийся в киноискусстве, обронил как-то: после картины  "Восемь с половиной" Феллини незачем ходить в кино.
Это сказал человек, уже в университетские времена признанный в сообществе теле- и кинокритиков, москвич, книгочей, который на зачете по русской литературе конца XIX-начала XX веков на вопрос экзаменатора "Что из обязательного и дополнительного списка литературы вы прочли?" ответил честно, просто и спокойно: "Всё!"
Я же, провинциальный провинциал, поначалу вознамерившийся за пять студенческих лет впитать в себя максимум того культурного богатства, которое давала столица, уже в конце первого курса остановился как вкопанный перед "Сирано де Бержераком". И осознал, что беготню по театрам надо прекращать.
Как мой друг Ф. - после "Восьми с половиной".
Потом, спустя годы, я прочел евангельскую притчу о купце, который продал всё, чтобы купить одну-единственную, но такую ему приглянувшуюся жемчужину.
С той поры вся жизнь моя по сей день немыслима без  Сирано де Бержерака.
Другой мой университетский друг, Андрей Г., который собственно и привел меня на тот "роковой" спектакль, тоже всю жизнь "болеет" Сирано. Но так "болеет", как и положено выпускнику журфака МГУ и опытному журналисту и издателю.
Он видел все постановки "Сирано", ради некоторых выбираясь в иные города из Ярославля.
Он общался с режиссерами и исполнителями ролей в спектакле.
Он собрал четыре русских перевода героической комедии и издал их под одной обложкой с оригиналом, с интересными и полезными текстовыми и фотоматериалами.
Он прислал мне в подарок один экземпляр, и я дорожу этим фолиантом.
Он смотрит на этот драматургический материал, конечно, шире, чем я.
Я сохранил с того 1981 года запальчивость, и утверждаю: лучше Шакурова эту роль не играл никто.
Был шанс на еще одного, телевизионного Сирано у другого блистательного актера - Леонида Филатова, Царствие ему Небесное, но - не сложилось.
Шакуров единственный играл своего Сирано без всякой нашлепки на нос. Несмотря на то, что формально именно это уродство становится содержательной стороной многих острот и смертельных конфликтов.
Он играл человека, достойного любви - но не любимого. Умницу, забияку, острослова, честного и самоотверженного.
Чемпион Москвы по спортивной гимнастике (в юношестве), Шакуров, невысокий, но крепкий, одним подъемом переворотом взлетал на ярус - в сцене "под балконом Роксаны" - аж дух захватывало!
Но - не любим его герой.
Друзья и враги признают его доблесть.
А она его не любит...
И неважно, нос ли велик, рост ли мал, еще что-нибудь - "темны пути любви", как в те же годы пелось в телефильме "Собака на сене".
... В моей журналистской биографии была встреча с Шакуровым. Он в середине 90-х приезжал в наш город П., и после представленного им на сцене главного городского кинотеатра кинофильма "Друг" проводил небольшую пресс-конференцию. Я вкратце рассказал ему о своих студенческих впечатлениях, очень сожалел, что не записали на пленку тот спектакль, спросил: а не снять ли его в сегодняшних условиях?
Да, сказал тогда Сергей Каюмович, спектакль был хороший, можно было бы его восстановить и снять на кинопленку или для ТВ, но - уже с другими актерами. Мол, и он сам, и его партнеры по спектаклю - уже не в том возрасте (а прекрасной Аллы Балтер - Роксаны - уже и не было).
И вот - снова встреча с Шакуровым. И автограф. При личной встрече 20 лет назад я постеснялся просить его об автографе.
Теперь за меня это сделала дочь.
В городе Сингапуре, где она живет сейчас и трудится.
И когда стало известно, что там, где она работает, гостем будет Шакуров, она, конечно же, вспомнила мою многократно ей рассказанную историю. Распечатала этот редчайший снимок (от того спектакля не то что телеверсии - даже снимков осталось очень мало) и подошла к Сергею Каюмовичу.
Он не искал публичности и поначалу, казалось, не был рад узнаванию. Но когда услышал историю из 80-х, увидел этот снимок, потеплел. Неспешно надписал фото и даже показал его своим спутникам - как весточку и из своей молодости, из своей истории успеха и признания.
В прощальном письме Сирано Роксане были такие слова:
Бывает в жизни всё.
Бывает даже смерть.
Но надо жить
И надо сметь.

Надо.
Спасибо, Сирано. Спасибо, Сергей Каюмович. Спасибо, памятливая моя дочь.
 
pero i trubka

Прощание с подробным

Вчера в нашем городе со спектаклем "Прощание с бумагой" выступил Евгений Гришковец.
Прекрасный спектакль.
Не сомневаюсь, что те, кто будет писать рецензии, не преминут упомянуть об урагане, обрушившемся на Петрозаводск как раз в тот вечер. Шквальный ветер, ливень... Онежское озеро просто бушевало - а от набережной до Музыкального театра, в помещении которого шел спектакль, пять минут быстрым шагом. Так что Онего находилось в опасной близости от представления с тревожным названием "Прощание с...". Шум ветра периодически усиливался и хорошо был слышен в зале. И Е.Г. сымпровизировал, включив ураган в сценографию своего спектакля.
Наверное, и сам Гришковец в дневниковых записях отметит, какая непогода случилась в тот вечер.
Мне было бы странно записывать какие-то подробности спектакля, подмечать и фиксировать детали, смаковать вкусные фрагменты и точные смысловые аккорды.
Во-первых, мне не удастся справиться с деталями лучше автора и драматурга, чье мастерство в точной передаче воспоминаний детства безукоризненно и общепризнанно. Эти, говоря на англизированном жаргоне кинематографистов, "флэшбэки" - едва ли не визитная карточка Гришковца, в каждом из его моноспектаклей находящая блестящее воплощение.
Во-вторых, нелепо было бы выстраивать структурированный текст, если всё, зачем я иду на его спектакли, смотрю его записи, читаю его книги, это всегда попытка просто вздохнуть глубоко и в такт с автором. Почувствовать ©
И да - как и многие тысячи зрителей, внутренне кивать: это всё про меня! я только высказать так не умею.
Так было и с "Одновременно", и с "+1", и с "Планетой", и, конечно, с "Как я съел собаку".
Теперь - с "Прощанием с бумагой".
Я могу горячо подхватить запев и поддакивать: да-да, мне до сих пор жаль свою перьевую авторучку с истертым до невозможности закрытым (не открытым, а закрытым!©) пером; мне жаль своего почерка, который перед наступлением эры печатания на клавиатуре компьютера был доведен до совершенства и стилизован под петровский рукописный устав. Да, я знаю, что такое готовальня и почему даже при письме шариковой ручкой было здОрово подложить под тетрадный лист промокашку.
Он ведь мне ничего, казалось бы нового не открыл - тем более, что я "из раньшего времени", и только что отметил 50-летний юбилей, так что на целых четыре года раньше, чем Е.Г., познакомился с миром бумаги.
И профессия - журналист - у меня такая бумажная, что я мог бы набросать половину второго отделения "Прощание с бумагой" только на примере того, чем высокая печать отличается от офсетной, как литеры выстраиваются в строки на линотипе, что такое стереотипы и как выглядят "бабашки" на кондопожской газетной бумаге...
Но я - почувствовал! Почувствовал, что я совсем не одинок в тоске по уходящему миру - нет, не бумаги и не чернильных клякс (слово великолепное, согласен с автором).
Уходит мир подробностей. Для вдумчивых и скрупулезных придумано прозвище "ботан". И это, с точки зрения "продвинутых" пользователей, получающих ныне весьма среднее образование, обидное прозвище.
А Гришковец демонстрирует, что можно тексты грамоток берестяных новгородских наизусть помнить, и говорить об археологических раскопках основательно, со знанием дела, и как отец помогает, например, дочери прочувствовать весомость знания. Про Баб-эль-Мандебский пролив - это было весьма!
Он огорошивает знанием того, что, оказывается, последний завод, на котором делали пишущие машинки, закрылся в 2010 году. В Индии.
И это не "кроссвордное" знание, не угадайки "Поля чудес", не первая страница гугло-запросов. Это - знание. Прочувствованное, прожитое.
О том, на мой взгляд, и печаль лирического героя "Прощание с бумагой". Знание, мастерство, переживание заменяются имитациями, а то и откровенными суррогатами. Живые люди уходят в Матрицу, выбирают сон разума, поверхностность впечатлений и переживаний, забывают мастерство и упорство.
Есть еще один автор, своими средствами пытающийся приостановить наползание тьмы, захват мира клонирующимся агентом Смитом, при этом больно щелкающий по носу полузнаек, - это о.диакон Андрей Кураев.
Какими бы средствами ни пользовались эти весьма не похожие друг на друга авторы, они говорят об одном - о правде мысли и чувства, о труде, труде, красоте труда и творчества, о честности - интеллектуальной и жизненной.
После вчерашнего спектакля сегодня я перечитал "Шинель" Гоголя - Акакий Акакиевич с такой любовью и уважением относился с выписываемым им буквам, выделял буквы любимые, понимал разницу - какие буквы на какой бумаге выходят лучше. И с тою же подробностью копил свои гроши на шинель, с трепетом рассматривал ветхий свой капот - а нельзя ли тут еще заплаточку... И великий Норштейн, всё снимащий эту "Шинель", с подробностью вживания в образы Петербурга Гоголя... Я пересмотрел эти фрагменты.
Уходит не бумага. Уходит тот мир, в котором подробность и полезное, спасительное знание не признавались занудством, а служили полноте внутреннего мира человека. Происходит расчеловечивание мира, и это страшнее, чем заявленные в спектакле страшными понятия "навсегда" и "никогда". Навсегда и никогда - это даже, в известном смысле, хорошо. Как написал Вознесенский, "хорошо, что мы смертны, - не испортим всего"...
И мне, как и герою "Прощания с бумагой", - страшно. Не от наступления машин и гаджетов. Пользоваться новыми техническими устройствами я, наверное, научусь. Они сами по себе не страшны. Да, не так основательны, как вещи раньшего времени, но - не страшны.
А вот надвигающаяся эпоха недоучек, полузнаек, которые ни чертеж прочесть, ни ракету в космос запустить, ни комедию снять по-рязановски или по-гайдаевски, и прочая и прочая - пугает.